Недавно его поразила вычитанная фраза: "Революция всегда пожирает своих детей". В ту минуту он в волнении вскочил и стал ходить по кабинету. "Люди смешны в своих попытках изменить и улучшить мир,думал он, вдруг ощутив, как будто перед ним раздвигаются невидимые врата и открывается доселе скрытый смысл его былой жизни. Революция разрушила Бастилию, и она же изобрела гильотину, которая сожрала тысячи людей, не забыв и революционеров, и автора чудовищного изобретения. Другая революция открыла двери Петропавловской крепости, устроив там музей жертв царизма, а потом, как в насмешку, построила сотни лагерей... Так всегда: сначала эти чистоплюи демократические кричат о свободе, а как дорвутся до власти н давай народ сверх всякой меры пачками в тюрьмы совать. А мы всегда и во все времена - тюремщики, душители, сатрапы. Жупелы... Как это все надоело! - с тоской подумал Угурузов. Скорей бы на пенсию". Он хмуро глянул на измученного гипотонией арестанта, распорядился:

- Возьмешь краску и крупно напишешь на спине этой свиньи слово "революция". И чтоб без ошибок!

В жилую зону Угурузов решил не ходить. А может, зря не пошел. Потому что, если б задержался возле небезызвестной ему 113-й камеры, то мог бы много чего интересного услышать о себе. Арестанты давно уже не опасались, что их подслушают, "травили" во весь голос в духе времени.

Итак, в камере было пятеро: новоявленный вор в законе Вулдырь, Консенсус, Хамро, а также Косматый и его "шестерка" Сика, которых перевели в 113-ю по общему согласию камеры и зама начальника по режиму.

Косматый все время молчал - не только по угрюмости характера, но и из-за скудности словарного запаса, чего он, впрочем, не осознавал. Сика, попавший в представительную камеру, где жил, как оказалось, настоящий вор в законе, по загадочным причинам скрывавший это, еще не разобрался, каким боком ему выйдет новое местожительство. Сика не знал также, кому должен теперь подчиняться в первую очередь: Косматому или Вулдырю. Он старательно вымыл миски после худой перловки и лег на свое место у двери, уставившись в потолок. В камере зависла смердящая жара, даже мухи не летали, а лениво ползали, будто тоже, как и люди, покрылись липким потом.