— От Эмили я узнал, как называется твое ранчо и что находится оно в Тумакакори, между Тусоном и границей.

— Это она надоумила тебя ехать сюда?

— Нет. Из машины, которая меня подобрала, я вылез у бара, к северу от шоссе.

— В баре расспрашивал обо мне?

— Сперва попробовал тебе дозвониться, но никто не ответил.

Пи-Эм вздрагивает. Что было бы, окажись Нора дома и возьми она трубку!

— Тогда я спросил у хозяйки, не очень-то любезной особы, знает ли она ваше ранчо. Фамилии твоей не назвал. Словом, сделал вид, что ищу работу.

— Что она ответила?

— Что попробовать можно, только люди у тебя долго не задерживаются. Я пошел наугад, хотя уже стемнело. Очень есть хотелось.

Тон у него с самого начала ровный, беззлобный, терпеливый, но и не униженный. Помедлив еще с минуту, Пи-Эм наводит ему на лицо луч фонарика.

Чего он, собственно, ждал? Лицо как лицо: не слишком худое — черты еще не заострились, взгляд живой, на щеках никакой щетины — тревожной приметы бродяг.

— Эмили дала мне бритву. В Тусоне, перед самым вечером, я успел привести себя в порядок.

Как и Пи-Эм, он в белой рубашке; брюки, несмотря на дождь, выглядят вполне прилично.

— Что думаешь делать?

— Прежде всего — поесть. В Тусоне я остался без денег. Дурацкая история! Завернул последние несколько долларов в носовой платок и обронил. А может, просто вытащили при высадке из автобуса.

Смешок у него сухой, короткий, незнакомый Пи-Эм.

— Идем.

Пи-Эм отчаянно подмывает переменить решение. Что если отвести его в конюшню, притащить туда еды и сказать, чтобы уходил ночью, пока Нора…

— Потом переправишь меня в Мексику, Милдред с детьми уже там.

— Где?

— В Ногалесе. Ждут меня.

— Ты сказал, Милдред…

— Да.

— Заехал к ней в Айову?