живому стремления к экспансии, поэтому нет ничего более естественного, чем их

создание и гибель в борьбе с подобным же стремлением другого организма. Даже

относительно небольшие страны, в силу разных обстоятельств получившие вдруг

некоторые преимущества, непременно пользовались ими для экспансии. Португалия, в

конце XV в. первая освоившая путь на Восток, Голландия, создавшая в XVII в.

наиболее многочисленный в Европе флот, Швеция, превратившая после Тридцатилетней

войны и до начала XVIII в. Балтику в свое озеро, — на несколько десятилетий

становились вровень с первыми государствами Европы.

Хотя идеология имперская и националистическая и противоположны по смыслу и духу,

но едва ли можно сказать то же самое о национальной и имперской

государственности. Прежде всего потому, что без первого не бывает второго, одна

перетекает в другую и обратно. Фундамент любой империи чаще всего составляет

национальное ядро, вокруг которого затем и строится империя. Главная империя

наших дней — США, хотя и имеет как бы вторичный характер, прошла классический

путь территориальной экспансии от объединения узкой полоски образований на

Восточном побережье до контроля над сопредельными океанами. Несмотря на завоз

негров, отвоевание у Мексики огромных территорий, населенных «латиносами»,

массовую эмиграцию ирландских и итальянских католиков, образ американца — это до

сих пор образ белого англо-протестанта (хоть доля их и снижается). В каком-то

смысле создание империи есть торжество и свидетельство состоятельности некоторой

национальной государственности. Процесс превращения национального государства в

империю, при поражении снова ужимающегося в первобытное состояние, а затем вновь

воссоздающего империю (пусть в несколько иных границах) — самый обычный процесс,