культуру, ни переплавлять их «в едином котле» (напротив, при малейшей

возможности предоставляя им, как Хиве и Бухаре, управляться своими традиционными

правителями). Характерно, что она при этом практически не имела серьезных

проблем со своими азиатскими владениями (единственное серьезное выступление —

восстание 1916 г., было даже в условиях военного напряжения сил легко

подавлено). Так что, несмотря на отдельные издержки, территориальный рост

империи был важнейшим источником её силы и могущества. Без него она не выдержала

бы конкуренции европейских держав ещё в XVIII веке.

Изображать стремление к государственному величию и территориальному росту в

качестве некоторой негативной особенности России весьма странно. Россия,

естественно расширявшая свои владения за счет окраинных территорий, население

которых составляло незначительное меньшинство по отношению к её историческому

славянскому ядру, выглядит достаточно бледно на фоне других европейских стран,

захвативших огромные территории, находившиеся за многие тысячи километров от

метрополии и с населением, в несколько раз превышавшим население самой

метрополии, и создававших империи, «над которыми никогда не заходит солнце».

Точно так же трепетное отношение, скажем, французов к своей военной славе,

всякое «Германия превыше всего», «Правь, Британия!» и т.д. обычно не служит

поводом для определения соответствующей государственности как особо агрессивной.

Тем более, что входе экспансии России не доводилось насильственно уничтожать

какую-либо национальную государственность (хищные азиатские ханства таковую не

представляли): народности, вошедшие в её состав (за исключением добровольно

присоединившейся Грузии), либо никогда не имели собственной государственности,

либо утратили её ещё ранее, войдя в состав или будучи завоеванными иными