Я взял книгу в руки — это было академическое издание «Кобзаря». Приятная шершавость коленкора порадовала руки — есть вещи и вещества, прикосновение к которым приносит чуть ли не физическое удовольствие.

— Вы откройте. Откройте! — проговорил старик. Я открыл. Передо мной снова была книга-матрешка. В вырезанном нутре «Кобзаря» лежала другая книга, поскромнее, хотя тех же лет издания: Достоевский, «Идиот». Я поднял вопросительный взгляд на Клима. Он улыбался, но не мне, а скорее своему прошлому, внезапно потревоженному моим появлением.

Какая-то смутная догадка заставила меня вдруг вытащить книжку Достоевского из ее удобного тайного лежбища и пролистать. И — догадка оказалась правильной — на полях «Идиота» замелькали карандашные комментарии, только почерк здесь был покрупнее.

— Это вы писали? — спросил я Клима.

— Ну, я, — сказал он, усаживаясь за маленький прямоугольный столик.

— А «Кобзарь»?.. — Я потянулся рукой к бутылке и принялся разливать рислинг по стаканам, одновременно выстраивая свои мысли в некий логический порядок.

— «Кобзарь»? Нет, по «Кобзарю» писал другой… — протянул старик, беря в руку стакан.

— Львович? — спросил я, провоцируя его на более активные воспоминания.

— Почему Львович? Львович выбрал «Мертвые души».

— Послушайте, — заговорил я, ощущая, как голова моя тонет в сочном тумане непонимания происходящего и происходившего. — У вас что, литературный кружок был?

— Не литературный, а философский, — поправил меня старик. — И не был, а есть… По крайней мере, пока я жив. Я — сам себе кружок!

— Ну а все-таки, кто писал комментарии к «Кобзарю»? — спросил я.

— Слава Гершович… Царство ему небесное…

— Он что, умер?

— Убили… Током убили. — Старик скорбно склонил голову. — Хороший был парень! Светлая голова. Еще до этих Кашпировских и экстрасенсов он все про эти штуки знал… Поэтому его и убили…