Чем был монархический принцип для исторической России: формой, обусловленной историческим временем и геополитическими реалиями, неким священным кодом нашего национального бытия? Чем монархия может быть сегодня: анахронизмом или творческой идеей нашего будущего?

Удивительный, парадоксальный гений отечественной литературы Лев Николаевич Толстой в день, когда узнал о своем официальном отлучении от Российской Православной Церкви, с обидой записал в дневнике слова, ставшие, как часто бывает у гениальных людей с их необычной, мистической чуткостью к повседневности, которая большинству кажется серой и незначительной, суровым историческим приговором целому народу.

Толстой писал, что, в сущности, вмененное ему в вину Синодом, в общем и целом, общественное мнение абсолютного большинства всех интеллигентных людей России. «Так пусть Синод будет последовательным и отлучит всех» — примерно так взывал Толстой к «справедливости» в своем дневнике.

Синод не внял. Впрочем, если бы даже и последовало подобное небывалое отлучение, оно никак не могло бы изменить трагического положения дел или образумить, напугать заигравшихся в либеральные бирюльки аристократов, буржуа, разночинцев, офицерский корпус или прямо взбесившихся от страстного желания «землицы» крестьян. В Церковной ограде Императорской России оставалась лишь горстка верных Истине. К февралю 1917 года православная монархия являлась историческим фантомом: в стране почти не было пламенно верующих людей и искренне преданных идеалам монархизма граждан.

О развязке этого трагического узлового момента российской истории написано много.