Надя подняла воротник и направилась к главному входу. Она приняла решение и готова была дать письменное согласие на операцию.

— Надя, ты куда? — Глеб стоял возле машины и с удивлением смотрел, как жена его шефа идет мимо, не обращая на него никакого внимания.

— Ой, Глеб, как ты быстро! — удивилась Надя. — Я же сказал, что мы будем через пятнадцать минут. Вот и приехали.

Дверцы «Сааба» раскрылись, и из них вышли Люба с Таней. — Подождите меня, я сейчас, — попросила Надя. — Только напишу согласие на операцию.

Реакция Глеба, как всегда, оказалась мгновенной. Он сделал два огромных шага, взял Надю на руки и, не обращая внимания на ее протесты, усадил в машину. Таня и Люба с удовольствием вернулись в салон «Сааба».

— А его мнение тебя не волнует? — поинтересовался Михеев, продолжая держать свою огромную лапу на Надином плече.

— Петр бредит. У него высокая температура, и меня к нему не пускают. Без операции Петя может умереть, — сказала Ерожина, пытаясь освободиться от руки Глеба.

— Такой вопрос надо решать без эмоций, — поддержала Назарова.

— И посоветоваться с другими врачами, — добавила Люба.

У Нади зазвонил мобильный телефон.

— Убери свою лапу, я должна достать мобильник, — потребовала супруга Ерожина.

Глеб нехотя повиновался. Звонил Сева Кроткин.

— Надька, давай Петра Григорьевича заберем в Москву! Ермаков его вылечит и ногу сохранит. Ермаков — кудесник. Меня уже выписали, — кричал в трубку Сева. Кроткий, который во время болезни говорил слабым и сиплым голосом, вновь обрел знакомый бархатный баритон.

— Карлсон, ты в своем уме? У него температура под сорок! Петр не выдержит девяти часов дороги, — от возмущения наивностью родственника Надя вспомнила его шутливое прозвище.

— Выдержит. Он мужик крепкий. И.., потом.., почему девять? Три часа.., и он в Москве — настаивал Кроткин.