Когда Степанов вернулся, Варя, заулыбавшись, принялась рассматривать рыбу и все охала, что мелковата, вот разве одна удача - икрянок много, а ее нет вкусней, если сразу же закоптить на ольховых дровах.

На столе, поставленном в углу, возле иконостаса, стояла кринка топленого молока и банка с желтой щучьей икрой. За столом сидел Тимофей и сосредоточенно крутил <козью ножку>.

Предзакатное, каленое, красно-черное небо было торжественным, как похороны. Над озером лежала гулкая тишина. Неподалеку, на шестом километре, тоскливо гудел маленький паровозик. У переезда через узкую колею зажгли фонарь. Это был старый керосиновый фонарь, какие стояли на железных дорогах лет пятьдесят тому назад. Вокруг желтого фонаря вилась серая мошка.

Тимофей, покосившись на жену, достал откуда-то из-за радиоприемника четвертинку. Степанов запил водку топленым молоком, присолив его крупной желтоватой солью.

- Неужели так идет? - удивился Тимофей. - Водка простору в животе требует, а здесь молоко бешеной коровы получится.

- Хрен с ним, - ответил Степанов, - главное, чтоб не смертельно.

- Да, забыл... Тут профессор к вам приходил, хлеб возвратил.

- Какой профессор?

- Михаил Иванович, жирный такой.

- Который орет, что ль?

- Не замечалось этого за ним. Мужики до того, кто орет, зоркие. Он тут у Зубанихи остановился, через три дома.

Варя, стоявшая за фанерной перегородкой у печки, сказала:

- К нему сестра из Москвы приехала.

- Сестра, - фыркнул Тимофей. - Разве такие сестры бывают?

- Соловый, - засмеялась Варя, - тебе все на уме грех.

- А чего? В нем - счастье.

Варя принесла и поставила на стол сковородку с картошкой, стукнула Тимофея по затылку и сказала: