- Смешно.

Он вообще иногда говорил вслух какие-то мучившие его слова и, когда рядом бывали люди, очень этим смущался, и, чтобы хоть как-то сгладить возникавшую неловкость, начинал загадочно улыбаться и повторять несуразное:

- Ешно, но, смеш...

При этом у Степанова быстро двигался нос и закрывался левый глаз. Кое-кто угодливо смеялся, считая это чудачеством. Его это устраивало, потому что объяснять про контузию было бы нелепо и жалко, а такое чудачество, - оно всегда воспринималось с доброжелательством. Степанов даже заметил, что несколько его приятелей, из тех, кто помоложе, стали подражать ему, произнося вслух непонятные слова, быстро при этом двигая носом и закрывая глаза.

Нина спросила:

- Быть может, вы хотите покушать?

- Спасибо. Я только что ужинал.

- <Кушал> - это лакейское слово, да?

- Почему?

- По литературе. Помните, в литературе прошлого века?.. Только лакеи говорили: <Кушать подано>. Господа всегда говорили: <Милости прошу перекусить...>

Степанов усмехнулся и сказал:

- Занятно.

Ночь разметалась над землей. Облака лежали низко, будто одеяла, сбитые горячечнобольными в бреду.

- К грозе, - сказал Степанов.

- По-моему, пройдет левее, - ответила Нина.

Они медленно шли по уснувшей деревеньке, название которой было необычно, как и все здесь, - Купавна. Белые наличники окон словно фосфоресцировали и, казалось, подсвечивались изнутри каким-то холодным искусственным светом. Лес шумел гулко, приливами.

- Вы любите ночной лес? - тихо спросила Нина.

Он закрыл левый глаз, завертел носом и ответил:

- Не знаю, право...

- А почему вы смеетесь?

Степанов ничего не ответил. Когда с ним начинали говорить о красоте природы, Степанову делалось неловко, и он не знал, что отвечать.