Конечно, такое осмысливание не может не быть в некотором роде формальным: по существу своему, выбор средств и относительных целей диктуется, как сказано, конкретной целокупностью каждого данного жизненного положения. "Я варю каждый случай в своем котле" -- учил Заратустра. Поэтому лишь прошлое, лишь завершенное поддается точному осознанию и нравственному суду: исчерпанность -свойство мертвецов, а по Гегелю дух умирает тогда, когда до конца изжиты его внутренние противоречия.

Такова имманентная ущербность нашего временно-пространственного мира, что он не терпит органической гармонии всех качеств, не вмещает в себя совершенства. Полнота перенесена в пространство, распределена во времени, и доступна разве лишь идеальному созерцанию, но никоим образом не реальному окончательному воплощению. Реализация одной ценности сплошь и рядом ущемляет другую. При бельгийской конституции не бывает преподобных (Леонтьев). Брут не ужился с Цезарем. При Бисмарке немыслим Шиллер. Через противоположности развивается мысль, -- противоположностями держится и жизнь; оружие критики переходит в критику оружием.

Не случайно политические мыслители и философы государства бьются над такими вопросами, как согласование свободы и равенства, "примирение" личности и общества. Одно дело -- решать эти вопросы предварительно, так сказать, a priori, логически, в свете идеала, в категориях чистого долженствования -wenn ob es niemals geschieh: соборность, свободный универсализм, социализация природы человека, синтез обоих начал и т. д. И другое дело -- исходить от живых людей и реально данных отношений. Тут недостаточны общие предпосылки и формулы категорического императива, тут нужны дополнительные принципы, какие-то подвижные критерии, относительные рецепты, вытекающие из конкретных анализов, хотя, с другой стороны, опять-таки логически упирающиеся в общие, регулятивные нормы.