В результате невольно напрашивается мысль, что двадцатый век не ближе к "идеалу", нежели пятнадцатый, пятый или первый. И не менее связан некой изначальной, общей повинностью, круговою порукою жертвы...

     Двадцатый век... Еще бездомней.

    Еще страшнее жизни мгла...

Каждый из них, из этих веков, думается, "оправдан" sub specie aeternitatis. Десять праведников спасли бы Содом. В каждой эпохе -- и в каждом мгновении -- найдется свое, спонтанное слово для вечной памяти. Разве, скажем, средневековье в некоторых отношениях не совершеннее современности? "Сжигать людей на кострах красивее, чем их расстреливать, -- писал недавно Лосев, примечательный московский философ наших дней, -- так же как готика красивее и конкретнее новейших казарм, колокольный звон -- автомобильных воплей и платонизм -- материализма". Однако, нельзя вместе с тем игнорировать и многие преимущества современности: и у костров были свои дефекты, а у автомобилей есть свои достоинства, равно как в нынешнем "казарменном" конструктивном стиле начинает явственно просвечивать новое чувство красоты.

Каждая эпоха имеет свою душу. Каждая эпоха знает свой прогресс и свой регресс. И все эпохи, полнота времен -- вот образ торжествующего бытия: "что есть, что было, что грядет вовеки..." Как в океане волны вздымаются и падают, так и в истории, творя свою драму, плещется в вечность раздробленный временем, пространством и категориями, воплощенный человеческий дух. И в лучах Всеединства брызги рассеянных ценностей играют сияющей радугой.8)

9.

Было время, когда самодовольный рационалистический оптимизм, безраздельно царивший в исторических и социальных науках, воспевал непрерывную, неуклонно восходящую лестницу мирового прогресса. Теперь иллюзорность этого учения всесторонне разоблачается. Нет линейного развития человеческих обществ. Путь истории не только полон провалов и взлетов, -- он идет по разным направлениям, напоминает собой причудливую сетку замысловатых, самобытных, а иногда и замкнутых лабиринтов. Процесс развития прерывист в высочайшей степени.