Очевидно, борющиеся стороны по-разному взирают на "прогресс", на его общие очертания и частные проявления, -- каждая по своему. Наполеон понимал прогресс иначе, чем современные ему европейские монархи, Бисмарк иначе, чем Бебель, и Ленин -- чем Вильсон. Вражда интересов неразрывна с тяжбой мнений. Что одним лучше, то другим хуже. И выходит, что и в истории мысли, и в истории жизни человечества содержание идеи прогресса всегда густо окрашивалось в субъективные, переменчивые тона. Иные времена -- иные песни.

Конечно, это еще не опрокидывает идеи прогресса, не гасит ее объективной значимости, -- подобно тому, как множественность этических обычаев и верований на протяжении человеческой истории не может логически поколебать формального принципа нравственности; философы доказывают эту истину достаточно убедительно. Но все же остается бесспорным, что теоретики исторической науки доселе ищут понятие прогресса, а практики политической жизни не перестают нащупывать его прихотливые пути в живой, иррациональной стихии конкретной исторической действительности.

4.

Однако, разве нет некоторых прочных, незыблемых, самоочевидных положений, которые могли бы стать основой теории прогресса?

Само собою напрашивается одно такое положение: общее благо, общее счастье. По формуле Бентама, -- "наибольшее счастье наибольшего числа людей". Разве прогресс не есть реализация всеобщего счастья, благополучия? Уменьшение, а то и вовсе ликвидация страданий?

Но философская критика уже достаточно развенчала этот мнимо самоочевидный принцип. Что такое счастье? Трудно найти понятие более зыбкое и субъективное. Счастье -- в довольстве. Руссо полагал, что счастливее всех были первобытные люди, не тронутые культурой. Многие считают, что счастливейшая пора жизни -детство, т. е. стадия развития организма, биологически отнюдь не "высшая". Диоген был абсолютно счастлив в своей бочке, Серафим Саровский -- в своем лесном одиночестве. Древний поэт утверждал, что "величайшее, первое благо -совсем не рождаться, второе, -- родившись, умереть поскорей".