Вспоминается бессмертная концепция Аристотеля, усматривавшего высшее благо в осуществлении природного призвания. Человек -- существо разумное и общественное. Отсюда -высшая добродетель и действительное счастье человека -- разумная деятельность души и общение с себе подобными. Совершенство -- в гармонии всех качеств человеческой природы, а эта гармония предполагает подчинение низших, животных свойств человека высшим, духовным его способностям, разуму. Нужно жить достойно.

Христианство потом наполнило разум, дух человеческий конкретным содержанием -- любовью, наследницей эллинской "дружбы". Историческая культура восприняла христианское откровение. Высший принцип этики -- любовь, высший принцип права -- солидарность. Если так, то получает логическое содержание и понятие прогресса. Все, что содействует росту солидарности среди людей, что укрепляет их единство в любви, -- есть прогресс.

Но так ли это? Верен ли этот тезис безусловно? Ведь и "последние люди" Ницше одушевлены солидарностью, духом равенства: у них "каждый желает равенства, все равны; кто чувствует себя иначе, тот добровольно идет в сумасшедший дом". В почете у них и любовь: "также любят они соседа и жмутся к нему; ибо им необходимо тепло". Можно ли возводить в перл создания солидарность мигающих пигмеев, унисон сплоченной посредственности? И разве любовь не может быть упадочной и расслабленной, умственно близорукой и духовно беспомощной?

Очевидно, не всякая любовь, не всякая солидарность -- знамения добра: эту истину разъясняло и само христианство. Солидарность должна сочетаться с великодушием и мудростью, любовь, чтобы быть нравственно оправданной, должна быть творческой, духовно зрячей и содержательной. Кажется, нет на земле ничего более сложного и причудливого, чем диалектика любви, воинствующей и спасающей, разящей и мирящей. "Забыли вы, что в мире есть любовь, которая и жжет, и губит?!..."5)