Альфред медленно кивает.

— И тем не менее вы назвали меня и мою жену евреями! — продолжает директор.

— Я этого не говорил. Я только сказал, что ходят слухи…

— Слухи, которые вы с готовностью распространяете ради своего собственного преимущества на выборах! А скажите-ка мне, Розенберг, на каких фактах основываются эти слухи? Или они просто взяты из воздуха?

— Факты? — Альфред мотает головой. — Э-э… ну, может быть, ваша фамилия?

— Так, значит, Эпштейн — это еврейская фамилия? Все Эпштейны — евреи, вы это хотите сказать? Или 50 процентов? Или только некоторые? Или, может быть, один на тысячу? Что показали вам ваши научные изыскания?

Нет ответа. Альфред качает головой.

— Вы имеете в виду, что, несмотря на все свои познания в науке и философии, приобретенные в нашем училище, вы даже не задумываетесь о том, откуда знаете то, что знаете. Не это ли — один из главных уроков эпохи Просвещения? Мы что же, плохо вас учили? Или это вы плохо учились у нас?

Альфред ошарашен. Герр Эпштейн барабанит пальцами по столу, потом вопрошает:

— А ваша фамилия, Розенберг? Ваша фамилия — тоже еврейская?

— Я уверен, что нет!

— А вот я в этом не так уверен. Позвольте мне сообщить вам некоторые факты насчет фамилий. В эпоху Просвещения в Германии… — Директор Эпштейн умолкает, а потом рявкает: — Розенберг, знаете ли вы, когда было Просвещение и что это такое?

Бросив взгляд на герра Шефера, с мольбой в голосе, Альфред робко, полувопросительно отвечает:

— В XVIII веке и… и это была эпоха… эпоха разума и науки?

— Да, именно так. Хорошо. Не все наставления герра Шефера были потрачены на вас зря…. В конце этого столетия в Германии были приняты меры по превращению евреев в немецких граждан, и они были принуждены выбрать себе немецкие фамилии — и заплатить за них. Если они отказывались платить, то могли получить фамилии-насмешки, такие как Шмуцфингер