Решаясь на крайность, Фролов уже приготовился бежать к окопу бронебойщиков, чтобы своими руками расстрелять, казалось, осатаневшую машину, но события опередили его.
Из травы поднялся Морозов. Мертвое пространство надежно защищало сержанта, и он стоял на пути танка. Взмах руки бывшего молотобойца, привычного к тяжести литого металла, был разящ и точен. В упор, словно снаряд, выпущенный орудием с прямой наводки, бутылка встретила набегавший танк. Фролов не слышал звона стекла; липкое пламя метнулось по броне, растекаясь в стороны горячими языками. Но танк не остановился. Уже ослепший, обожженный, изувеченный, он в последнем усилии достиг стоявшего перед ним человека, и в смрадном дыму уже никто не видел нового замаха Морозова, и так же неразличим был тонкий звук разбивающегося о металл стекла...
Все произошло так быстро, что трагизм случившегося не сразу дошел до сознания Фролова. Оно еще продолжало жить страстями и накалом этого столь неожиданно начавшегося поединка, не успев переключиться и зафиксировать его конец. Лишь после того, как над окопами повисла вдруг тишина, в которой непривычно громко разносились слова и бряцанье отставляемого на время оружия, мозг, как осколок, прорезала страшная в своей обнаженности и неприятии мысль о смерти Морозова. От нее хотелось кричать, и, чтобы укротить этот безысходный, помимо воли рвущийся из груди крик, Фролов с такой силой рванул ворот гимнастерки, что "с мясом" оторвал верхние пуговицы. Будто горошины, выщелкнутые из перезрелого стручка, они ударились о стенку окопа и скатились в нишу для запасных дисков и обойм. Бессмысленно посмотрев на них, Фролов перевел взгляд на подбитый Морозовым танк.
Обезображенный, с темно-бурыми пятнами ожогов, он горел с шуршанием и треском, словно был деревянный. Краска, накаляясь, распухала и образовывала на броне огромные волдыри, которые лопались и тут же сворачивались в трубку, обнажая серый, в раковинах и кавернах металл. Казалось, с танка, как с некоего гада, слезает старая кожа. Фролов отвернулся, не в силах смотреть на зрелище, вызывающее у него желание вновь и вновь стрелять а этот мертвый, но по-прежнему ненавистный остов.