Клерк с портным удалились весьма довольные, унося с собой двести долларов и крупные чаевые. Теперь мне оставалось только подстричься. Салон находился внизу. Парикмахерские — это странные заведения. По какой-то непонятной причине любой парикмахер в душе мнит себя газетным репортером, великим оратором и политическим деятелем — причем одновременно. Усаживая вас в кресло, он считает своим долгом дать вам подробнейший отчет обо всех последних событиях, разумеется, с собственными комментариями. Я попросил молодого парня в рабочем халате и с ножницами постричь меня покороче и более уже не мог вставить ни слова. От городских новостей он перешел к изложению того, какие меры принял бы, будь он мэром, потом порассуждал о государственной политике, Первой и Второй мировых войнах. Я почти не прислушивался к его болтовне — мне интересней было наблюдать за чернокожим чистильщиком, наводившим тем временем глянец на мои туфли.

Покончив со стрижкой, парикмахер убрал полотенце, одарил меня белозубой улыбкой и ловко спрятал в карман банкнот.

Вернувшись в номер, я вынул из шкафа пальто и стал его надевать, когда в дверь просунулась голова коридорного, который был готов добыть для меня в этом городе все, что моей душе угодно.

— Я так и думал, что вы снова подниметесь к себе в номер. Вам кто-то звонил. Я попросил подождать, пока я сбегаю за вами. Что-то важное...

— Благодарю, — кивнул я, и парень на лету поймал четвертак.

Мы вместе спустились вниз, и он указал мне на ряд телефонных кабин в углу холла:

— Четвертая кабина.

— Хэлло! — произнес я, плотно прикрыв за собой дверцу, и тут же подумал, что, пожалуй, чересчур популярен для человека, никогда раньше не бывавшего в Линкасле.

Чей-то голос, запнувшись, ответил:

— Хэлло! Это ты, Джонни?