* * *
Сидим в ямках в снегу. Передо мной поверх насыпанной снежной горки грядка выкопанной земли. Грядка в полтора аршина длиной, ладони в три в высоту и немного больше - в ширину. Пуля стукнула в неё на уровне моего лица: потеряв силу, упала на дно ячейки. "Ага! - успокаиваю себя. - Раз было так близко, в меня уже не попадут!" До цепи красных, наверное, меньше версты. Мне кажется - их раза в два больше, чем нас. Неумолимо приближаются. Состав опять пошёл вперёд: по нам ведут огонь стрелки с платформы и оба пулемёта. От Паштанова передают команды: то бить по паровозу, по пулемётам, то - по цепи. - А казаки-то, - кричит справа от меня Осокин, - как здорово могли бы теперь обойти красных! Не успели б и в вагоны уйти. Он прав. И вовсе не по брюхо снег лошадям. Душат досада, злость. - Где твои митральезы, Билет? - ору из ямки, съёжась в ней и ненавидя сейчас казаков больше, чем красных. - Брехло-сволочь! Расходую обойму за обоймой. А цепь красных уже шагах в двухстах. Поезд впереди, слева - и того ближе. Поднимаю прицельную прорезь на насечку 15... От плотного мучительного свиста пуль тело непроизвольно вздрагивает, вздрагивает. Это невозможно выдержать! А красные наступают перебежками. В нашей цепи взвился жалобный вскрик. Его обрубил сильный уверенный голос Паштанова: - Они сейчас лягут! Все - огонь по паровозу! Целюсь в тендер, где пулемёт, потом дважды бью по будке машиниста; и снова - прицел в тендер... Наша цепь грохочет выстрелами, паровоз сейчас принимает десятки пуль: обшивка паровозной будки - от них не защита.