Дональд Бартон Джонсон

В своем изящном и трогательном эссе “Вновь в комнате отца” Дмитрий Набоков описывает книжные полки с изданиями об искусстве и о бабочках. В жизни Набокова бабочки по своей значимости уступали только литературе. Доказательство тому — годы, отданные Гарвардскому музею сравнительной зоологии, и двадцать с лишним статей в лепидоптерологических журналах. Его таксономическая работа, посвященная южноамериканским Lycaenidae (бабочки семейства “голубянок”), остается фундаментом современных изысканий в этой области

Набоков тщательно обустраивал флору и фауну своей прозы, хотя редко обременял специальной информацией читателя. Несмотря на то, что бабочки и их цветущие “хозяева” — растения — были первой любовью Набокова, птицы также занимают значимое место в его прозе. Как и бабочки, птицы летают; как и цветы, они замечательны по форме и цвету; но, в отличие от бабочек, они поют. В окружении околонаучных и фольклорных представлений они так же стали более чем общим местом в литературе и искусстве.

Набоков — искушенный лепидоптеролог-профессионал и универсальный натуралист — заявлял о своей некомпетентности в орнитологии. Его рецензия в “New York Times Book Review” (1952) на издание одюбоновских альбомов бабочек начинается так: “Любой, кто знает о бабочках так же мало, как я о птицах, может найти чешуекрылых Одюбона столь же притягательными, сколь притягательны для меня его нарядные, подвижные, театральные птицы. Что бы ни делали эти птицы, сердцем я всегда с ними, будь то фантастическая “Зеленая цапля” с раскрытым клювом или чересчур ярко раскрашенная “Сатурния луна” со знаменитой картинки из альбома “Птицы”

“Сирин” относится к белым (Nyctea scandiaca) или ястребиным совам (Surnia ulula), но в древнерусской мифологии, говорит Набоков, сирин — “это разноцветная птица с женским лицом и грудью, несомненно сходная с сиреной, греческим божеством”.