- Семьдесят два.

- Так я и думал. Сколько же ты лет в раю?

- На рождество будет двадцать семь.

- А сколько тебе было, когда ты вознесся?

- То есть как? Семьдесят два, конечно.

- Ты шутишь, а?

- Почему шучу?

- Потому что, если тогда тебе было семьдесят два, то, значит, теперь тебе девяносто девять.

- Ну нет! Я остался в том же возрасте, в каком сюда явился.

- Вот как! - говорю я. - Кстати, чтоб не забыть, - у меня есть к тебе вопрос. Внизу, на земле, я всегда полагал, что в раю мы все будем молодыми, подвижными, веселыми.

- Что ж, если тебе этого хочется, можешь стать молодым. Нужно только пожелать.

- Почему же у тебя не было такого желания?

- Было. У всех бывает. Ты тоже, надо полагать, когда-нибудь попробуешь; но только тебе это скоро надоест.

- Почему?

- Сейчас я тебе объясню. Вот ты всегда был моряком; а каким-нибудь другим делом ты пробовал заниматься?

- Да. Одно время я держал бакалейную лавку на приисках; но это было не по мне, слишком, скучно - ни волнения, ни штормов - словом, никакой жизни. Мне казалось, что я наполовину живой, а наполовину мертвый. А я хотел быть или совсем живым, или совсем уж мертвым. Я быстро избавился от лавки и опять ушел в море.

- То-то и оно. Лавочникам такая жизнь нравится, а тебе она не пришлась по вкусу, и все. Оттого, что ты к ней не привык. Ну, а я не привык быть молодым, и мне молодость была ни к чему. Я превратился в крепкого кудрявого красавца, а крылья - крылья у меня стали, как у мотылька! Я ходил с парнями на пикники, танцы, вечеринки, старался ухаживать за девушками и болтать с ними разный вздор; но все было напрасно - я чувствовал себя не в своей тарелке, скажу больше - мне это просто осточертело. Чего мне хотелось, так это рано ложиться и рано вставать, и иметь какое-нибудь занятие, и чтобы после работы можно было спокойно сидеть, курить и думать, а не колобродить с оравой пустоголовых мальчишек и девчонок. Ты себе и не представляешь, до чего я исстрадался, пока был молодым.