Даже гроб, прекрасно отделанный, отлакированный, с медными ручками, торжественно стоявший в сарае в ожидании своего посмертного жильца, и тот привлек ее неослабное внимание.

- Что это за страсти такие? - спросила она Евдоху.

- Не видите, что ли, сами? Гроб, - сурово ответила та.

- Для чего же он здесь поставлен?

- Как это для чего? Хозяина дожидается.

Дарья Семеновна открыла тяжелую крышку, посмотрела и сказала:

- Большое помещение какое!

- Да ведь и хозяин не маленький, - буркнула Евдоха.

Действительно, Петр Афанасьевич был очень высок ростом и если сутулился, то пока только в шее, а не в спине.

Дарья Семеновна переехала сюда летом, когда в саду собиралась и сушилась вишня, для чего раскладывали ее на железной крыше сарая.

- Ну, пока что, пока хозяин еще не помер, что же такому ящику с крышкой без дела стоять, - сказала Дарья Семеновна и сама начала сгребать сушеную вишню с крыши сарая и наполнять ею гроб.

В тот же день от Евдохи узнал об этом Петр Афанасьевич и сначала было вскипел, что так вздумала невестка неуважительно обращаться с его последним жилищем, но урезонен был ее оправданием:

- Да ведь это пока, Петр Афанасьевич, пока, на время, чтобы не пустовал зря... И разве же ему что-нибудь сделается, если в нем полежит сушка? Напротив того, духовитее он станет. А выбрать вишню можно ведь, на случай чего, не дай бог, за пять каких-нибудь минут: это дело недолгое.

Петр Афанасьевич почесал пальцами седую бороду, пожевал беззубым уже почти ртом и отошел, а гроб так и остался ящиком для вишневой сушки.

Дарья Семеновна была крепкая сорокадвухлетняя женщина, из тех, о которых в русском народе принято говорить: "Сорок два года - баба ягода". Все у нее было круглое: плечи и лицо, глаза и голос, улыбка и движения рук, поэтому круглые тарелки, когда она мыла их после обеда, круглые корзины, в которые собирала она сливы или яблоки в саду, круглый белый хлеб, который резала она для завтрака, - все это к ней как-то прирожденно шло.