До полудня он позволял себе расслабиться, пока солнце всходило из-за обнажения скалы, - чтобы достать хижину из тени, требовалось немало времени. Он готовил себе основательный завтрак, - во всяком случае, обильный, чтобы не заботиться уже о повторной стряпне. Остаток утра он бесцельно бродил здесь и там, проверяя хозяйство, берясь за все, что, на его взгляд, нуждалось в починке, чистке или исправлении. А за полдень уходил куда-нибудь и пропадал часа три. Не как человек с определенной целью, в конкретное место. Просто отбывал время. Он ничего с собой не брал, ничего не приносил назад. Он просто убивал время.

Возвратившись, принимался возиться в саду. В тот первый день он не делал этого из-за меня, моей машины, - мы чуть выбили его из ритма. Потом опять втянулся в рутину. Вид садовой работы менялся - он пропалывал, сегодня немного окучивал, завтра поливал. Потом возвращался в хижину и неспешно готовился к вечерней трапезе, а после, в густеющих сумерках, разжигал старую лампу и устраивался рядом, раскрыв одну из своих старых книг. День был закончен - прожит. В этой хижине не было часов, не было у него и наручных; но он отмерял время с такой точностью, словно часовой механизм находился у него в голове.

Я говорил: прошло два дня - и я понял это. И еще - я стал понимать его ночи.

В ту первую ночь, где-то с наступлением темноты, когда я размышлял ложиться поверх или внутри спальника, я услыхал, как в хижине завозились. Он задул лампу и вышел на порог, шагнул наружу и сел у входа. Луна, почти круглая, начинала выглядывать из-за обнажения скалы, но и он, и скалы, и хижины были в тени - мне не было видно, чем он занят. Я смотрел и слушал. Ни звука, ни движения. Он просто сидел там. Наконец я задремал. А когда через несколько часов проснулся, он все еще был там. Луна теперь стояла высоко, и его было ясно видно. Он просто сидел там, глядя в сторону этого старого дерева. Я снова задремал, а когда проснулся через некоторое время, - быть может, разбуженный ощущением движения, он, дотягиваясь, готовился уйти в хижину.