– Ваберский? – произнес он вслух, нахмурив брови. – Борис Ваберский? Ах да, конечно!

Вспомнив своего корреспондента, мистер Хэзлитт опустился в кресло и начал читать письмо. Первая его часть состояла из сплошных комплиментов, но к середине второй страницы цель автора стала прозрачной, как стекло. Он просил пятьсот фунтов. Улыбнувшись, старый адвокат продолжал чтение, ведя с автором заочную беседу.

Мне очень нужны эти деньги, – писал Борис.

– Не сомневаюсь, – прокомментировал мистер Хэзлитт.

Моя любимая сестра, Жанна-Мари…

– Свояченица, – поправят! – адвокат.

…не проживет долго, несмотря на заботу и внимание, которые я ей уделяю. Как вы, несомненно, знаете, она завещать мне большая долю своего состояния, которая, значит, уже, моя, да? Нужно смотреть на факты глазами. Пожалуйста, распорядитесь спешная почта о выдаче мне небольшой части моих денег и примите мои выдающиеся приветствия.

Хэзлитт широко усмехнулся. В одной из его жестяных коробок хранилась копия завещания Жанны-Мари Харлоу, составленного должным образом ее французским поверенным в Дижоне, где она без всяких условий оставляла каждый имеющийся у нее фартинг племяннице ее мужа и ее приемной дочери Бетти Харлоу. Джереми Хэзлитт едва не уничтожил письмо, уже начав рвать листы, но внезапно передумал.

– Нет! – сказал он себе. – С Борисом Ваберским ничего нельзя знать заранее. – И адвокат запер письмо в своем личном сейфе.

Он был очень рад, что поступил так, когда через три недели прочитал в «Тайме» извещение о кончине миссис Харлоу и получил открытку в траурной рамке, согласно французскому обычаю, где Бетти Харлоу приглашала его на похороны в Дижон. Приглашение было чисто формальным. Даже если бы мистер Хэзлитт выехал немедленно, то едва ли поспел бы к церемонии. Он ограничился тем, что написал девушке несколько строк с искренними соболезнованиями и отправил французскому поверенному письмо, где предоставлял услуги фирмы в распоряжение Бетти.