Он сидел у высокого окна, выходящего на площадь, ожидая вспышки гнева и презрения, но видел на лице Хэзлитта только глубокое беспокойство. Старый адвокат неоднократно прерывал чтение, словно человек, старающийся что-то вспомнить или прочесть между строк.

«Ведь все ясно как день!» – твердил себе Джим. Однако мистер Хэзлитт просидел в этом кресле почти тридцать лет. Сколько мужчин и женщин за эти годы входило в эту продолговатую комнату со своими горестями, бедами и признаниями, внося свою маленькую лепту в кладезь знаний и опыта старика, обостряя его ум и проницательность? Следовательно, если мистер Хэзлитт был встревожен, значит, в этом письме имеется нечто, чего он сам не заметил по молодости лет и неопытности. Джим начал вспоминать содержание письма, но в этот момент старик положил его на стол.

– Разумеется, сэр, это явный шантаж! – воскликнул Джим.

Мистер Хэзлитт, вздрогнув, пробудился от размышлений:

– Шантаж? Ну конечно, Джим. – Поднявшись, он отпер сейф, достал оттуда два письма Ваберского и протянул их Джиму. – Здесь все доказательства, какие только можно пожелать.

Прочитав оба письма, Джим издал радостный возглас:

– Мошенник сам отдал себя в наши руки.

– Да, – промолвил мистер Хэзлитт.

Но для него этого было недостаточно. Он все еще пытался увидеть между строк то, что ему пока не удалось обнаружить.

– Тогда что же вас беспокоит? – спросил Фробишер.

Хэзлитт занял место на потертом коврике спиной к камину.

– Вот что, Джим, – сказал он. – В девяносто пяти из ста подобных случаев, помимо предъявленных обвинений, существует кое-что еще, о чем шантажист не упоминает, но на что рассчитывает. Как правило, это какая-то маленькая, но постыдная тайна, пятно на чести семьи, которое неминуемо всплывет на суде. Здесь тоже должно быть нечто в таком роде. Чем более нелепы обвинения Ваберского, тем более ясно, что ему известен какой-то факт, который позорит имя Харлоу и который любой представитель этой семьи хотел бы сохранить в тайне. Только я не имею ни малейшего понятия, что это за факт!