Он пошел на попятную.

– Ну ладно, прости, прости. Но, боже мой, Лили, ведь в той комнате сейчас две дюжины самых великих бродвейских богов. Хочешь, чтоб о нас все знали, так можно просто перестать давать Уинчелу на чай – и все тут.

Она почувствовала, что овладела положением.

– Дорогой, я не хотела. Я вовсе не хотела устраивать сцены, просто ужасно. И нам это совсем ни к чему, правда?

– Ты прекрасно знаешь, что ни к чему, Лили, надо же думать. Есть ведь такое понятие, как “благоразумие”.

– Но есть, дорогой, и такое понятие, как “водить за нос”. И, по-моему, последние два месяца ты только этим и занимаешься.

Майлс рассердился.

– Я же тебе сказал, что в подходящее время и подходящим образом разделаюсь со всем. Сегодня я объявил старику Эйблу, что ухожу.

Собирался поговорить и с Ханной, но пришел народ. Завтра, когда мы будем наедине...

– Но до завтра, дорогой, многое может измениться. Слишком многое.

– Что это значит?

Она нащупала сумочку, достала оттуда конверт и с триумфальным видом помахала им у него перед носом.

– А вот что. Двухместная каюта на пароходе – завтра он и отплывает.

Видишь, дорогой, у тебя совсем не так много времени, как ты думал.

– Завтра? Но мне сказали, что билеты распроданы на месяц вперед!

– Но бывает и возврат. Два часа назад кто-то отказался, я их взяла – и сразу сюда. И если бы не этот ужасный туман – ничего не видно, доехала бы быстрее. Моя машина у подъезда, Майлс. Упакуй сейчас только самое необходимое, остальное – на пароходе. Я иду вниз и жду тебя, Майлс, потому что с тобой или без тебя, но завтра я отплываю. Ты ведь не будешь на меня сердиться, правда, дорогой? Молодость-то уходит.

Мысли наскакивали друг на друга – он попытался их собрать. Значит, едва избежал паутины Ханны – и вот теперь, кажется, попался в другую.

Бежишь, как сказал доктор. Всегда бежишь и никуда не прибегаешь. И руки устали, и ноги – все тело. Добегался.