В комнате Станислава Колунова Бальзамов пел под гитару и читал стихи добрых пару часов, делая небольшие перерывы для того, чтобы хлопнуть очередную стопку. Убедившись, что благодарные слушатели мало-помалу уснули, сидя или лежа в самых невероятных позах, Вячеслав отложил колуновскую гитару и направился к себе.

– Ты не обижайся, Эдуард, – говорил Джучи, – тут ребята все очень добрые и образованные. Зла никто никому не желает. Ты ведь был за тех, кто стрелял в Белый дом? За тех! Значит за революцию. Хотел свергнуть существующий порядок? Хотел! В семнадцатом году революционеры того же хотели. А почему? Я вот, например, улавливаю схожесть между теми и этими. Во всяком случае, и те и другие уж точно ведали, что творят. Я хорошо знаю историю России. Мои предки заложили свой большой камень в ее основание и мне завещали служить ей. Ты уж поверь: нет более русского человека, чем монгол.

– Я тоже самый, что ни на есть, русский, – отозвался Эдик, – а кровь всякая может быть.

– Ты либо одурманенный, – сказал Джучи, – либо о-очень уважаешь тех, кто страну называет территорией, а народ – электоратом.

– Да что же в этом плохого? – повысил голос Телятьев.

В этот момент дверь, скрипнув, отворилась и на пороге возникла фигура Бальзамова, гоня перед собой волну едкого общежитского сквозняка.

Лицо у Джучи вытянулось так, что узкие степные глаза приняли вертикальное положение, и в ту же секунду потомок древних монгольских родов грохнулся на колени и, воздев руки к потолку, судорожно прошептал:

– Бальзамов, ты великий шаман, но только, пожалуйста, больше так не делай!

ГЛАВА 2

На следующее утро Бальзамов проснулся от страшного шума. За дверью раздавался протяжный волчий вой, который сменялся то русской и монгольской речью, то глухими ударами костяшек пальцев по дереву.

– Хубилай, у-у-у, прошу тебя, открой, у-у-у…