Кляня себя за слабость, Антохин решил: "Больше ни-ни, ни одной розы никому не дам". И тут же вспомнил, что до полюса могут быть еще две посадки... "Две еще куда ни шло, но не больше. Это уж точно".

На Диксоне, где надо было заправиться горючим, план полета внезапно изменился. Антохина вызвали к начальству и объявили, что надо взять врача и немедленно лететь на остров Безымянный к роженице.

Возвращаясь, Антохин увидел возле самолета нетерпеливо расхаживающую женщину. В руках у нее был кожаный саквояж. Вид у врача был строгий и даже злой. "Огрубела во льдах, - сочувственно подумал Антохин. - А если подарить ей розу? Да нет, эту и розы не тронут". Антохин даже улыбнулся нелепости самого намерения дарить цветы такой строгой женщине.

- Поспешим, командир. Надо успеть, - строго сказала она, протягивая руку и даже не представляясь.

- Постараемся, - пообещал Антохин и, нисколько не обидевшись на сухость тона, подумал: "Такая поможет".

Случай действительно оказался трудный. Пока роженица стонала и билась за перегородкой, в кают-компании зимовки сидел и кусал губы молоденький, похожий на мальчишку радист, которому впервые предстояло стать отцом и который, конечно же, и в мыслях не держал, что это будет связано с такими переживаниями. Впрочем, переживал не один он - волновалась вся зимовка.

Две женщины - весь наличный женский состав Безымянного - помогали врачу, то и дело выбегали от роженицы с раскрасневшимися и перепуганными лицами, и, не отвечая ни на какие вопросы, опрометью возвращались с тем, что требовал врач.

Собрались в кают-компании и мужчины. Те, кто был свободен от вахт, мерили шагами тесное помещение, нервно курили и, мучительно сознавая свое бессилие, сочувственно поглядывали на молоденького радиста, который, казалось, окаменел от напряжения.