Даже те, кто стоял на вахте, улучив момент, забегали сюда, но, так и не узнав ничего нового, лишь вздохнув заодно с другими, убегали к рабочим местам.

Волнение, естественно, передалось и экипажу Антохина. Люди на зимовке посторонние, авиаторы забыли обо всех своих делах и обо всем на свете, прониклись сочувствием к роженице и бледному радисту, а более всего желали, чтобы доставленный ими врач сделал все как надо, и для этого готовы были каждую минуту выполнить любое распоряжение.

Все кончилось спустя четыре часа, пролетевших неестественно быстро. Из комнаты внезапно стихшей роженицы - эта неожиданная тишина всех еще больше насторожила - вышла врач. Она устало опустилась на свободный стул, сдернула марлю с лица, оно оказалось мокрым, красным и растерянно-добрым. Антохин удивился этой перемене, от прежней строгости и злости и следа не осталось.

Переведя дух, врач спросила:

- Кто здесь муж?

Радист испуганно посмотрел на врача, отчаянно хрустнул побелевшими пальцами и робко поднялся.

- Должно быть, есть у вас там рука, - она ткнула пальцем в потолок и устало добавила: - Девочка и мать живы.

Все вокруг принялись благодарить доктора и обрадованно заулыбались, один лишь радист, как и до этого, оставался окаменевшим, только лицо его пошло красными пятнами, будто начало постепенно оттаивать.

Тут Антохин вспомнил про оставленные в самолете розы и сильно испугался: померзли. Он бросился к самолету, поняв, что больше тут не нужен. Тревога его оказалась напрасной: механик догадался прикрыть букет шерстяным свитером. Антохин обрадовался, схватил цветы и побежал обратно,

На крыльце он понял, что отдаст розы врачу и роженице. Иначе сейчас поступить нельзя. "А как же они?" - Антохин выхватил из букета несколько роз и, наколов ладонь, торопливо сунул за полу куртки.

Розы для роженицы приняла одна из зимовщиц, тут же скрывшаяся в комнате, куда никому, включая и счастливого теперь радиста, пока еще входить не разрешалось. Врачу же Антохин преподнес цветы торжественно и церемонно, поцеловав руку. Врач смутилась, растерянно бормотала какие-то слова. Лишь глаза ее счастливо и победно сияли. И это смущение, и растерянность, и счастливо сияющие глаза опять преобразили ее внешность настолько, что Антохин снова поразился и не пожалел, что отдал розы.