Матросы пели задумчиво, не торопясь, в полную грудь:

Тут возговорил Ермак - сын Тимофеевич:

- Ой, ты гой еси, ты врешь, собака!

Без суда, без допроса хочешь Ермака вешать!

Богатырская сила в нем разгоралася,

Богатырская кровь в нем подымалася.

Вынимал он из колчана саблю острую,

Он срубил-смахнул боярину буйну голову,

Буйная его головушка от плеч отвалилася,

Да по царским залушкам покатилася...

Иевлев нахмурился, хотел стукнуть тростью, чтобы перестали петь о том, как срублена голова боярину, но вспомнил о воеводе - князе Прозоровском - и ничего не сказал. Думал с горечью: "Небось, они куда поболее о нем знают, нежели я. С того и радуются, что покатилась боярская голова". И вспомнил вдруг весеннюю ночь в Москве, царя Петра и его слова, исполненные тоскою: "Облак сумнений!"

Матросы всё пели, Сильвестр Петрович, словно не слыша, стискивал зубами мундштук вересковой трубки, раздумывал, как быть с Прозоровским, с воровской его челобитной. И решил твердо: нынче сие дело не начинать, швед близок, не о том надобно тревожиться.

В Семиградной избе собрал людей - стрелецкого голову Семена Борисовича, Крыкова, Меркурова, Семисадова, Аггея Пустовойтова, корабельных мастеров Ивана Кононовича, Кочнева, случившихся в городе обоих Бажениных: старшего - Осипа и кроткого - Федора, стрелецких и драгунских офицеров, корабельных мастеров с Дона. Дьяки тоже были здесь, сидели укромно на лавке, старались не попадаться капитан-командору на глаза. Иевлев ждал молча, пока все рассядутся, поколачивал трубкой по столу, смотрел в окно недобрым взглядом. На ввалившейся щеке, только что выбритой крепостным цирюльником, ходил желвак.

- Пушки из Москвы получены? - спросил Сильвестр Петрович.

- Всего числом четырнадцать, да некоторые за дорогу побились, ответил Меркуров. - Чиним нынче. Мортиры да гаубицы в пути...