— Ладно! На этот раз, я думаю, вас не уволят… прочь с дороги! — решительно сказал сыщик. — Я из главного полицейского управления и обязательно должен видеть мистера Каррутера.

С этими словами он оттолкнул негра в сторону и первым вошел в коридор квартиры. В коридор выходили три двери.

— Прямо, мистер… только вы сами отвечаете, — боязливо сказал негр.

Ник Картер только кивнул головой. В следующую минуту он открыл указанную негром дверь и очутился в уютно устроенной столовой, лицом к лицу с тем самым человеком, которого за каких-нибудь два часа перед этим арестовал и связал с неимоверными трудностями в захолустном покинутом доме и который после этого уже успел совершить два новых убийства и бежать с неслыханной дерзостью из полицейской кареты.

Морис Каррутер, молодой человек лет тридцати, сильный, здоровый, благородные черты лица и гордая осанка которого напоминали античную статую, сидел в изящном белом фланелевом костюме за изысканно накрытым столом, покуривал сигару и казалось, был погружен в чтение газеты.

Ни один мускул на его лице не дрогнул, когда острый взгляд его глаз остановился на неожиданном пришельце, казалось, совершенно ему незнакомом. Он высокомерно смерил его с ног до головы.

— Это что значит, Зам? — строго обратился он к негру, который жался за широкой спиной Картера с подносом в дрожащих руках. — Кто этот господин и как он смеет входить ко мне в комнату без доклада?

— Они говорят, что они из главного полицейского управления, — заикаясь, оправдывался лакей и протиснулся мимо сыщика, чтобы поставить поднос на стол.

До самого последнего момента Ник Картер не хотел верить в неслыханную дерзость короля преступников, но теперь он убедился, что и служащий, и негр были правы: перед ним действительно сидел Морис Каррутер, тот Морис,Каррутер, арест которого нынче ночью чуть было не стоил ему собственной жизни и который теперь с безграничным нахальством сидел тут в своей хорошо известной полиции квартире, отлично зная, что в это самое время весь Нью-Йорк поднят на ноги, чтобы напасть на его след. Это был верх хладнокровия и дерзости, но вместе с тем и величайшая глупость, как решил Ник Картер, и следующая минута должна была это доказать. Не воображал ли этот опасный человек, что мог как-нибудь обелить себя от возводимых на него обвинений?