Однажды его отца смертельно изранили свои же сообщники. Володя, уже юноша, выслушал, по его словам, от умирающего родителя заповедь. Это нечто романтически-революционное - не знаю уж, в чьем духе: Гюго или Леонида Андреева. "Сынок, - молвил коснеющими устами отец, - твоя мать погибла от рук тех, кто занимался одним с ней делом, и то же самое относится ко мне. Потому бесстрашно и беспощадно, до последнего издыхания, мсти всем преступникам! Просись на службу в сыск!"

Так наш друг стал агентом московского сыска. Позже упросил "поставить" его "на политических" - тут его дарования и развернулись...

- Упоминал о восьми награждениях, - вставил Панкеев.

- Не врет! - подтвердил Винноцветов. - А сверзился он из-за гордости. Я получил новое назначение, а на мое место заступило лицо со связями, но знаний и способностей недостаточных. И, как водится, первую же свою ошибку прикрыло тем, что спихнуло вину на нижестоящих, в том числе, на Рыбаря. На него наложили взыскание, но виновный начальник позаботился, чтобы обиженный агент получил двойное месячное жалованье. Проглоти пилюлю с сахаром и будь доволен! Такое было всегда и всегда будет.

Но наш друг горд, как истинный, кха-кха, барон Вольдемар фон Риббек. Подал на высочайшее имя челобитную с описанием просчетов начальства, не забыл указать на собственные заслуги, да еще и предложил рекомендации... Разумеется, вылетел с треском.

Винноцветов закончил рассказ размышлением:

- Поменялось многое... и, тем не менее: простят ли его эсеры? Партийные амбиции, к несчастью, продолжают торжествовать. Весьма будет жаль, коли повесят. Донельзя глупейший конец для столь замечательного лица.

6.

Добровольцы сидели на траве, рядком вдоль вагона, ели из котелков кашу. Обед. До каши выпили самогонки. Лушин захмелел, лицо стало одновременно и бестолковым, и озабоченным. То и дело вперял взгляд в Ромеева. Наконец сказал:

- Я давеча с ротным со... собеседовал. Его вызывали в штаб полка. Насчет... этого... тебя.