- Скажем так: я следил за выражением твоего лица, пока ты глядел на галерею с минуту назад. Так, амиго?

Черные глаза Чамако Диаса просияли, словно алтарные свечи.

- Патрон, - сказал он, - вам следовало родиться индейцем! У вас есть глаза в сердце!

Шонто с горечью усмехнулся.

- Что-то говорит мне, малыш, что когда мы повезем этой Ночью наш груз мимо Ортеги, нам будет недоставать глаз на затылке...

Чамако весь подался вперед, сжал большую руку стрелка и ободряюще похлопал по ней.

- Патрон, - улыбнулся он в ответ. - Не бойтесь. Если нам суждено умереть, мы умрем за справедливое дело. Мы потеряем только две свои маленькие жизни. А он, тот, что стоит на галерее, держит в своих руках жизни всех бедняков Мексики. Разве обмен не справедлив - наши жизни за все эти, другие, и за его?

Шонто взглянул на остальных.

- Что ж, Чамако, - ответил он. - Это только одна точка зрения на вещи. Прошу прощения, джентльмены, нам следует поторопиться, чтобы поспеть на поезд в Толтепек.

Он взял мальчика за руку и вышел на улицу. Хэллоран двинулся следом. В дверях он на миг задержался и, покачав головой, оглянулся на агента с шерифом.

- Знаете, что мы сделали? - спросил он их. - Мы только что поставили на кон пятьдесят миллионов долларов и будущее всей Мексики против ребенка-индейца из Чихуахуа, которого видели впервые в своей жизни, да и то меньше получаса...

Летя сквозь ночь, дилижанс подпрыгивал и раскачивался. Боковые фонари его, обычно потушенные, сегодня вовсю искрились и коптили. Казалось, они оповещали всех: тот "Конкорд" желает, чтобы его переправа через нижний брод была замечена издалека. Нижняя переправа - старая тропа апачей - была тем путем, избрать который мог ум, не слишком изворотливый, дабы избежать осмотра у заслонов "руралес" (Простонародное название регулярных войск (исп.).), стоявших у верхней, основной, переправы.

Возница этого старого транспортного средства, собственности "Техасской Экспресс", модели с крытым матерчатым верхом, созданной для скоростной езды по дикому краю, был твердого мнения, что ум мексиканца настолько разветвлен, что в итоге оказывается совсем прост. Он столь замысловато петляет в своих латинских построениях, стремясь выглядеть мудренее, что обычно возвращается к исходному пункту.