- Ax, repp Рафалович! - весь просиял Шумахер. - О, граф Рафалович!

Он тоже приветливо полоскал ручкой у самого пола, но при этом силился вспомнить, кто такой? До сих пор он, Шумахер, первым узнавал любого, прибывавшего в Санктпетербург, а здесь так оплошать? Да еще и академикус, а всех академиков, служивших в Санктпетербурге, именно Шумахер приглашал, еще по повелению покойного государя... Да еще и граф, да еще и кавалер какого-то Золотого Овна! Впрочем, что-то смутно Шумахеру припоминалось - не то в Ганновере, не то в Вене...

Шумахер выразил графу свое крайнее соболезнование и заверил, что сегодня же найдет время, чтобы ознакомиться с его патентами и рекомендательными письмами. Но эти слова вызвали у графа буквально приступ плача.

- О санта мадонна! Сегодня ночью в этом вашем доме у меня их похитили! Пропало все!

- Как, неужели все?

- О, да, да! И графская грамота, и академический диплом, и патент магистра... А какие были там высокие подписи, какие печати!

Тут Шумахер заметил, что, несмотря на плач и заламывание рук, новоявленный граф исподтишка следит за ним паучьим взглядом. Господину куратору стало зябко, и он повернулся, давая понять, что аудиенция окончена. Тогда граф Бруччи де Рафалович буквально пал к его ногам.

- А главное, главное, блистательный синьор! Главное, что у меня пропало...

Он внимательно оглядывал каждого, а все молчали, ожидая. И граф сказал выразительно, понизив голос:

- Философский камень!

3

Караульный, стоявший на площадке второго этажа в Кикиных палатах, перегнулся через перила и позвал:

- Господин корпорал Тузов, к господину библиотекариусу!

- Цыц, горластый! - подскочил к нему придворный в раззолоченном кафтане. - Принцы почивать изволят.

Придворный, перешагивая через академическую утварь, нагроможденную в коридоре, подкрался к высокой

двери покоев, послушал у замочной скважины, затем, удовлетворенный, распрямился: