Она не слышала, о чем тихо беседуют парни. В её представлении после всего перенесенного в заключении Коленька даже подумать о чем-то предосудительном не может.

— Слышь, Колька, — горячечно шептал Семка, оприходовав невесть какой по счету стакашек. — Наголодался, небось, соскучился по бабам, да? — осоловелый Родимцев качнул головой: да, оголодал. — Могу помочь. Есть одна телка на примете. Классная, центровая, фуфеля — с ума сойдешь. Моей Наташки подруга… Хочешь, сведу?

— Хочу, — тряс очумелой башкой «именинник», с трудом улавливая невнятное бормотание Окурка. Хотелось — на улицу, глотнуть свежего воздуха, без тараканов, мокриц, вертухаев и прочей нечисти. — Когда?

— Можно прямо сейчас. Симка живет в квартале отсюда. Сейчас, небось, выгуливает свою сучонку… Тут мы и подвалимся…

— Давай!

— Первым слиняю я, подожду тебя на улице. Только не особо задерживайся… Ольга Вадимовна, — обратился Тыркин к матери Николая, когда та принялась убирать в сервант вымытую посуду. — Пожалуй, я пойду домой, мать беспокоится, жена морги обзванивает.

— Иди, Семочка, иди, милый. Хороший ты мальчик, всегда о матери и о жене думаешь… Коленька — тоже такой, заботливый…

После ухода Окурка Николай минут десять в нерешительности сидел за столом, нехотя ковыряя вилкой в тарелке с домашним винегретом. Несмотря на оп»янение, он понимал — покинуть мать в первые же часы после трехлетней разлуки не совсем хорошо. Нет, не для него — Родимцев успел отвыкнуть от дома, считал себя вполне самостоятельным человеком, имеющим право распоряжаться своим временем. Но каково матери?

Наконец решился.

— Мама, пойду прогуляюсь, — быстро пробормотал он, поднимаясь. — Понимаешь, тянет на свободу, без браслетов и вертухаев. Через полчасика приду.