"Я потому это спрашиваю, - говорю, - что, кроме как на русском и не бойко на немецком, ни на каком языке не говорю... Даже во французском слаб, а не только в каких-то дагестанских, осетинских". - "Ах, вот вы о чем, - улыбнулся Коля. - Нет, этот Даутов говорит только по-русски. Да ведь и Даутов, что же в этой фамилии дагестанского? Оканчивается на "ов", как Иванов и Петров. Нет, это фамилия надежная. В партию большевиков входить вам неминуемо. Ведь не думаете же вы, что вас оставят инженером на вашей шахте после вашей защитительной речи шахтеру Божку. Наивность! Вас, разумеется, турнут... Словом, должен я вам сказать, что сегодня вы на вашей инженерской карьере поставили крест, и это очень хорошо вы сделали!" Вот так было дело.

Матийцев с минуту помолчал, глядя куда-то мимо Тани, и затем сказал с теплотой душевной:

- Эх, Коля, Коля! Коля Худолей!.. Какой был парень, - кремень! Гимназист, юноша был, а как глубоко понял жизнь! И как ясно разглядел свою в ней, в этой жизни, дорогу - вот что меня в нем удивило.

- Худолей?.. Николай Иванович, может быть? Вы не помните его отчества?

- И помнить не могу, так как он не сказал. А что? Вот вы сказали Николай Худолей. Разве вы знали такого?

- Николай... Иванович, кажется... Ну да, Иванович. Такого я видел... то есть даже у него на приеме был. Но, может быть, однофамилец?.. И вы ведь говорили, он гимназист был в тринадцатом году, а этот... Тому, значит, сколько же может быть, по-вашему, лет... лет тридцать с чем-то...

- Да, тридцать... с небольшим...

- Ну, а этот уже седой, голова седая... Лицо, пожалуй, моложавое еще, а голова совершенно седая...

- Худолей в Москве? - радостно изумился Матийцев.

- Да ведь, может быть, это не ваш, а какой-нибудь однофамилец, - махнул в его сторону кистью руки Леня.

- Или родственник, - добавила Таня.

- Кабы родственник, - оживился Матийцев. - Через родственника и самого-то Колю отыскать можно бы.