Два пуда. Забавляемся - чего с ним делать? Пули лить? В кого стрелять? И тащить на горбу ни к чему. Сам камень, руду - это надо. Для доказательства. Ну, шутки ради выдолбили в буреломной колодине углубление по форме человека, вылили туда свинец. Остыл, вынули, истуканчиком на камень его посадили. Охраняй, дескать, подземное хозяйство свое. Начальник торопит, говорит, пометы сделаем и выходить будем. В бреду уже говорил. Сделали мы затеси на деревьях. И понесли начальника. На руках, на волокушах, как придется. До табора, до шалашика из еловой коры, где у нас кони были оставлены. Ну и не донесли. Похоронили. В мерзлую землю. Без гроба.

- А потом? - Андрей уже не мог оторваться, зачарованно глядел на отца.

- Потом... Тогда время было другое, не как сейчас. Вот мать подтвердит. Ни телеграфа там, в тайге, ни радио. На помощь никого не позовешь. Всяк сам о себе да о товарище своем думай. Пока выбирались до настоящего жилья, кони пали. Последних верст шесть по снегу с обмороженными ногами на четвереньках ползли. В голове дума только одна: не заснуть, не сунуться носом в наметы снеговые. Тогда уже все. Но доползли. Мать помнит, каким я домой заявился.

- Слава те господи! - перекрестилась мать.

- Ему-то слава, - рассеянно проговорил отец и опять принялся тереть небритую щеку ладонью, - а нам далеко не слава. Камни-то, образцы, мы ведь тогда не донесли. Потеряли дорогой, а лучше сказать, с отчаяния, с малодушья ли побросали. Не верилось, что выберемся к жилью. Так чего, дескать, себя лишним грузом на плечах до последней минуты мучить. Притом не геологи же мы заправские, по первому разу в тайгу ходили. Рабочими просто. Опять же, повторяю, никак то давнее время с нашим нельзя сравнить, теперь поисковые партии разве так снаряжаются.

Он замолчал, не закончив рассказа, не хватало обязательного вывода с должными нравоучениями. Это было его системой - воспитывать своих детей неторопливыми раздумьями за воскресным обеденным столом; историями необыкновенными, однако построенными всегда на событиях из собственной жизни. Он не любил, когда его перебивали, да еще совсем наивными вопросами, но здесь ему почему-то был нужен толчок. Без такого толчка трудным казалось поставить последнюю точку.