- ...так вот, - рассказывал отец, - и наткнулись мы в тот раз на выходы свинцовой руды совсем небывалые. Как называется минерал, в котором вкраплена руда, теперь я забыл. Попадись мне он снова, может, мимо прошел, пнул бы ногой, камень и камень. А начальник наш обмер, за сердце схватился. "Это, говорит, - такого содержания руды в породе не только за жизнь мою, за всю историю горного дела на всей земле не встречалось. Вообще, по теории такого даже быть не может, все равно как не может, скажем, корова не молоком, а чистым сливочным маслом доиться. Надо бить шурфы глубокие. Ежели это самое рудное тело далеко простирается, ну..." И не сказал он, что значит "ну". Сами, мол, вы догадывайтесь. А зима катит, как на тройке, по ночам вода - в котелке забудешь - насквозь промерзает, снег валит, пурга метет, и, главное, кушать, а лучше сказать, жрать нечего. Кругом густой бурелом, обрывы скалистые, кустарник цепкий, не продерешься. Одно слово: дебри дикие, глухомань. Какие тут шурфы? Потом и одежонка у всех... Начальник воспаление легких схватил.

Он замолчал, потер небритую щеку рукой, словно бы прислушиваясь к чему-то далекому, доносящемуся до него тихим звоном.

Андрей кашлянул.

- Папа, - сказал, поглядывая на Мирона, уже устало жующего очередной пирожок, - мы вот с ним...

- Чего "с ним"? - сурово спросил отец. - Ты сперва дослушай, что я говорю. - Покряхтел недовольно: - Сбил ты меня. Так вот. В тот год как раз ты родился. А в общем, совсем недавно с Колчаком покончили. Разруха. Поволжье голодает. Республика во всем нуждается. И в свинце тоже. А тут на тебе - этакий клад. На костре из камня чистый металл выплавили. Много.