Она снова закрыла медальон; раздался слабый щелчок.

Но вместо того, чтобы снова положить медальон обратно, на седые волосы, прикрывавшие его грудь, она осторожно сняла его, приподняв тонкую цепочку на шее Джованни.

- К чему все это, - тихонько пробормотала она, как бы про себя.

А голова Джованни опустилась на постель. Он был мертв.

Она слегка погладила его по лбу.

- Теперь спи спокойно, - прошептала она.

Лицо его казалось спокойным, словно он обрел мир.

Товий взволнованно поднялся и подошел к ним.

- Что ты наделала! Ты убила его!

Но, увидев лицо старика, он замолчал и тихо встал рядом. Он понял: свершилось то, что должно было свершиться. В изборожденной странными морщинами бледной руке женщины лежал медальон с истонченной временем цепочкой. Она посмотрела на медальон, а потом на того, кто стоял рядом.

- Что нам делать с ним? - спросила она. - Ведь кто-то должен носить его. Разве не так?

Товий ничего не ответил.

- Ты хочешь носить его?

И Товий вновь не ответил ни слова. Но когда она протянула ему медальон, он встал на колени и позволил ей надеть медальон себе на шею.

В тот же день к вечеру стало известно, что младенец, который жил в лачуге, умер. Обнаружил это его отец, вернувшись домой, и сказал про это пастухам. Было странно, что он сказал об этом очень спокойно, не выказывая свое горе. Им казалось даже, будто он был готов к этому.

Тем больше весть о смерти ребенка взволновала пастухов. Их горе и смятение были так страшны, что они едва владели собой, хотя вообще-то отличались большим самообладанием.

То, что случилось, было им совершенно непонятно и представлялось самым ужасным из того, что могло случиться. Но они так и не поняли, почему столь много значил для них этот ребенок. И даже теперь, преисполненные боли и отчаяния оттого, что потеряли его, они все время думали, какое же чудо их привязанность к младенцу! Какую беспредельную пустоту оставил он после себя, когда его больше не было на свете.