Всеволод сидит у священного очага. Его не тревожат удары грома, он будто и не слышит грозы, сидит задумавшись, весь уйдя в свои мысли... Старик закончил жертвоприношение, вынес и разбил посудину, чтобы никто не воспользовался ею, принося жертву другому богу. Подошел к окну, постоял, прислушиваясь к шуму соснового бора, потом обернулся и сел против сына на колоду, покрытую медвежьей шкурой. - Грустишь, Всеволод? - тихо спросил отец. Сын тяжело вздохнул: - Да, батько, кручина забралась в сердце. - Кручина, говоришь? С чего бы это? - Сегодня был я на том месте, где сокол княжны заклевал несчастную лебедицу. И знаете, что увидел? Лебедя! Сидел, горемычный, около своей подруги и плакал. А потом взвился высоко в небо, крикнул на прощание, сложил крылья и упал камнем вниз. Насмерть разбился возле лебедицы. Вот я и думаю: почему он это сделал, зачем? - Закон у них такой, - ответил Осмомысл. - Верны они до самой смерти любви своей лебединой. Умирает одна - умирает и другой. Нет среди птиц равных лебедям. Видишь, как они прекрасны. А все прекрасное умирает гордо... Снова наступила тишина. Сын думал о своем, отец о своем. - А зачем ты поехал туда, к месту, где погибла лебедица? - нарушил молчание конюший. - Ведь это вон как далеко! - Да все из-за той же кручины, - снова вздохнул юноша, Конюший насторожился. И голос и вздохи сына какие-то необычные - и знакомые, и незнакомые... Долго молчал он, глядя на него, словно вспоминая, когда и где он слышал этот голос. Наконец заговорил: - До сей поры веселым ты был на пастбище. Гулял на конях по полянам и просекам, на досуге в лесу забавлялся с птицами, за зверем охотился, с друзьями на копьях состязался и во всем находил утеху и радость молодецкую. А сейчас, говоришь, печаль закралась в сердце. Что же стряслось, мой сын, кто нарушил твой покой в нашей забытой богом и людьми глуши? Может, гроза, ненастье? Всеволод грустно покачал головой.