- Нет, батько, наверно, время. - И, помолчав, добавил: - А может быть, и люди... - Люди?! - Осмомысл долго и как-то растерянно смотрел на сына. - Люди... Вот оно что! Ну, значит, время твое настало: пора идти в люди. Но, как отец, советую тебе; будь осторожен, сын мой, и сердца сгоряча никому не вверяй. - Никому? - удивился сын. - Я говорю: сгоряча... - Не понимаю. Может, отец, откроете вы сыну истинную мудрость жизни? Конюший нахмурился: - Тебе это трудно понять. Ты молод, не жил среди людей, не знаешь беды. А я уже обжегся в свое время, как тот мотылек, что летел на свет и упал, опаленный огнем. Всеволод поднял на отца недоуменный взгляд: - Что же так сильно страшит вас в людях, батько? - Коварство их, козни. Не знаю, встретишь ли ты там друзей, а вот врагов наверняка. - Может статься... Но... - Юноша запнулся на слове и, поразмыслив, добавил сочувственно: - Я знаю, батько, князь разорил наш дом и люто вас обидел. Да ведь среди людей не все князья... Подняв седые кустистые брови, Осмомысл пристально глядел сыну в глаза. - Зато там есть княгини... - Старик помолчал. - И даже хуже... есть княжна... - тяжело вздохнув, закончил он. Всеволод покраснел и опустил глаза. Но юношеское любопытство ничем не укоротишь, оно и стыд преодолеть способно. - Вы, батько, десять лет загадками со мною говорили и князя ворогом считали каждый раз. Теперь и княжну... Почему так? За что постигла нас беда такая? Осмомысл не спешил с ответом, думал, долго думал, уставясь в пол. Потом поднял голову, печально глядя на бушевавшую за окном грозовую ночь. - Прости меня, сын мой, - заговорил он наконец громко и решительно. - Я скрывал от тебя тайну. Не только князь причина моих бедствий. Может, я и сам немало в них повинен. Но не по злому умыслу. Надругательство над моей жизнью и семьей понудили меня на преступление... - Вас? На преступление? - в крайнем изумлении промолвил юноша. - Да, сын мой, - горестно воскликнул старик.