Я спросил: «А еще что?» «Нет, теперь все», – ответила Мэри. «Хорошо, продолжение расскажешь на следующем занятии»,– сказал я. Мэри возразила: «Да нет больше никакого продолжения». «Есть», – ответил я.

Придя на следующее занятие, Мэри заявила: «Сколько я ни думала, у этой истории нет продолжения.» «Хорошо, – сказал я.– Я снова задам тебе вопрос. Скажи-ка, Мэри, ты вернулась домой с парадного крыльца или черным ходом?» Мэри покраснела и ответила: «Я чувствовала, что очень провинилась, и пробралась в дом с заднего крыльца». Тут она выпрямилась и добавила: «Ой, я еще кое-что вспомнила! Вскоре после моей выходки в ущелье у мамы был сердечный приступ и ее забрали в больницу, а там ее кровать отгородили бамбуковой ширмой. Я сидела у маминой кровати и понимала, что ей стало плохо с сердцем из-за меня и в том, что мама чуть не умерла, виновата я. Какой виноватой я себя чувствовала! Ужасное, невероятное чувство вины. Может, именно поэтому я начала работать над своей докторской диссертацией, словно отчаянно пытаясь отыскать это глубоко запрятанное воспоминание».

Я спросил: «А что было дальше, Мэри?» «Ничего», – ответила она.

Явившись на следующее занятие, Мэри сказала: "Доктор Эриксон, есть еще одна часть этой истории. Когда я вернулась после занятий во Флэгстафф, я испытывала такую безмерную вину за мамин сердечный приступ, что просто должна была рассказать ей о моем раскаянии и о том, что я все позабыла – и об ущелье, и о трубе, и о том, как она выписалась из больницы. Было уже начало второго ночи, я отправилась к ней, разбудила ее и все ей рассказала. «Знаешь, Мэри, когда ты была маленькая, я часто тебя фотографировала. Давай поднимемся на чердак, там хранится большая картонная коробка с твоими фотографиями. Я все собираюсь составить из них альбом».