Прошло три дня, пока Иван Максимович оправился настолько, что можно было с ним разговаривать. Несчастный вид его не лишил Парашу твердости, которую ощутила она впервые в ту ночь, когда бесхитростные Аннушкины слова раскрыли перед ней неприглядную тайну жизни мужа.

И сейчас она, с виду спокойно, сказала ему, что в доме Аверкиева жить не будет и помощи от него никакой не примет.

- Пока не бросишь пить и на службу не определишься, - предупредила она, глядя в опухшие бегающие глаза мужа, - и на глаза мне не показывайся.

Иван постоял, будто искал ответа, но, так и не сказав ни слова, молча направился к двери. Аверкиева, стоявшего на пороге, он даже не заметил, зацепил его плечом и вышел, не оглянувшись.

Аверкиев, осунувшийся, потупивший голову, стоял, опираясь рукой о притолоку. Параша заговорила первая:

- Не ждала, Егор Алексеевич, от вас такого...

- Чего? - не понял он.

- Обмана, - сказала Параша и отвернулась.

- Сам вижу и чувствую, не так вышло, как думалось, - тихо, не сразу ответил Аверкиев. - Прости, невестушка, грешен. Крепко верил - буду на ваше счастье смотреть и радоваться. Не получилось. А что у меня жить не хочешь, - то прошу, прими хоть маленький домик, отдельный, который тотчас же для вас куплю. - Аверкиев умолк, выжидательно и тревожно смотрел на Парашу. Не дождавшись ответа, вздохнув, договорил четко: - С Иваном беда. И мое терпение лопнуло. Больше сына родного держал его в своем сердце. А теперь и твое горе к моему приложилось. На службу Ивана без промедления определю. А коль ту службу он честно исполнять не станет, не вытерплю, во всем повинюсь губернатору. Тот Ивана за лихой обман с цинготной болезнью и за уклонение от государственной службы не помилует.