Валерия Аврамовна, до этого молча слушавшая их разговор, спросила:

- Ровнягин - это не герой-летчик? Был, кажется, такой?

- Нет, тот летчик - брат Павлика. А Павлик погиб в Будапеште, он танкист был, - ответила Алена, заморгав ресницами, - вот-вот заплачет. Однако сдержалась. - И чего ты на ночь глядя пришел со своими рассказами? сердито бросила она Семену. - Дня тебе не было, что ли? Теперь не засну.

Семен виновато развел руками, неловко топая возле дверей. Хотел, видно, услужить чем-нибудь, чтобы хоть как-то компенсировать причиненную боль. Увидел ее туфли, обрадовался:

- Я тебе подошвочки укреплю, подметочки подобью. Ты спи, а я утречком принесу.

Не дождавшись согласия, вышел с туфлями.

- Не засну я теперь, - повторила обреченно Алена, - буду думать про тот страшный день. Ох, и надо было этому Семену зайти да разговориться...

Зимин и Цезик в это время тоже лежали в постелях и читали. В комнате горела, кроме настенных бра над каждой кроватью, еще люстра, которую они, ложась, забыли выключить. Надо было бы погасить, да никому не хотелось вставать. Зимин, которого больше раздражал верхний свет, думал, что это сделает Цезик - все же младший, а Цезик надеялся на Зимина, тот ложился последним. Первым кончил читать Цезик, закрыл книгу, выключил свое бра. Зимин еще немного почитал и тоже щелкнул выключателем. Так они лежали, подложив под затылок руки, и молча смотрели в потолок, освещенный тремя лампочками светильника.

- Малина, а не жизнь, - сказал Цезик, - живи и ничего не делай. Кормят тебя, поят...

- И долго бы ты выдержал так, ничего не делая? Трудно без работы нормальному человеку.

- А я не боюсь таких трудностей, - похлопал себя по животу Цезик. Это трудности приятные.

Зимин повернулся к нему.

- Оно и видно. И как только Валерия мирится с твоим животом?

- Мирится, - улыбнулся Цезик и спросил, что Зимин думает о Валерии Аврамовне.