А вот мелочь лесная, двухаршинные сосенки убрались в снежные шапки и стали, точно старинные идолы.

- Ишь музей, капище! - кричал Василий. - Нет, вы посмотрите, зимние гномы!

Обивал рукою пухлые шапки - качались трясучие темные веточки.

Куропатка выскочила из-под самых лыж Рябова; поднял шум Василий:

- Спала в снегу, дрянь!.. Вот бы ружье теперь! Где-нибудь близко села...

А за сосновым пошел березовый храм, с такими частыми беломраморными колоннами, и снег в нем стал тоже как будто пол из мраморных плит.

Трудно было идти на лыжах без дороги, но такое родное все стало кругом, матерински родное, обняло, приголубило - не обманет, ни за что не обманет.

Еще красивее, еще строже, еще ярче, чем сосны, были березы, как тихие невесты в алмазах.

- Была она белая, тонкая, высокая, - вспомнил Бережной вслух. - Звал я ее "Снежной королевой".

- Она что же, невеста ваша была? - спросил осторожно Рябов.

- Нет.

- Любила вас?

- Тоже нет. Позволяла только писать ей письма.

- И вы писали?

- Писал. Длиннейшие, зимние, деревенские... самые скучные в мире письма.

На поляну вышли.

- Господа, смотрите; пояс Ориона... А вон - Плеяды! - крикнул Василий, подняв голову, и не показал даже где, - зашуршал дальше со всей оленью прытью молодых лог.

- Первый час... Будет, домой пора, - сказал адвокат. - Вот будем чай-то пить, как приедем!

А небо не стояло на месте: опустилось небо, подошло ближе к земле; и как будто где-то далеко в лощине туманней стало.

Глубокие следы чьих-то ног в стороне на поляне чернели, как речные полыньи, а около них отчетливей стлались полосы - слегка розовые, слегка искристо-голубые.

Повернули к дачам мимо длинных прясел, - Василий впереди, за ним Рябов, сзади всех Бережной. Отчеканились прясла на ярком снегу, и так тепел, уютен был желтый огонек в каком-то далеком окне.