— У тебя вот никогда не бывает этой пакости,— сказал он Кондратьеву.

Кондратьев промолчал.

— У тебя удачная конституция, спортсмен. Как у воблы.

— Мне бы твои заботы,— сказал Кондратьев.

— Тебе же сказано, что это только временно, чудак.

— Гальцеву тоже говорили, что это только временно, а потом перевели к дистанционникам.

— Ну что ж,— рассудительно сказал Панин,— значит, не судьба ему.

Кондратьев стиснул зубы.

— Подумаешь,— сказал Панин,— запретили ему восьмикратные. Вот я, например, человек простой, простодушный…

Кондратьев остановился.

— Слушай, ты,— сказал он.— Быков увел «Тахмасиб» от Юпитера только на двенадцатикратной перегрузке. Может быть, тебе это неизвестно?

— Ну известно,— сказал Панин.

— А Юсупов погиб потому, что не выдержал восьмикратную. Это тебе тоже известно?

— Юсупов — штурман–испытатель,— сказал Панин,— и не нам чета. А Быков никогда в жизни, между прочим, на перегрузки не тренировался.

— Ты уверен? — ядовито спросил Кондратьев.

— Ну, может быть, тренировался, но уж не до грыжи, как ты, спортсмен.

— Борька, ты что — в самом деле считаешь, что я спортсмен? — сказал Кондратьев.

Панин посмотрел на него озадаченно.

— Видишь ли,— сказал он,— я же не говорю, что это плохо… Это, конечно, вещь в Пространстве полезная…

— Ладно,— сказал Кондратьев.— Пойдем в парк. Разомнемся.

Они пошли по коридору. Панин, не переставая массировать отеки под глазами, заглядывал в каждое окно.

— А девочки всё играют,— сказал он. Он остановился у окна и вытянул шею.— Ага. Вон она!

— Кто? — спросил Кондратьев.

— Не знаю,— сказал Панин.

— Не может быть,— сказал Кондратьев.

— Нет, правда, я танцевал с ней позавчера. Но как ее зовут — не знаю.

Сережа Кондратьев тоже поглядел в окно.

— Вон видишь,— сказал Панин,— с перевязанной коленкой. Сережа увидел девушку с перевязанной коленкой.