Мы осознаем существование таких интерпретаций и знаем, как они влияют на наши чувства. Мы также понимаем, что до тех пор, пока мы не станем осознавать потребности, которые выражаются в этих интерпретациях, наша коммуникация будет восприниматься окружающими как критика в их адрес, и это создаст для них условия для концентрации на том, что они могут сделать для нас. Примером подобного поведения, построенного на основе сильной эмоции, является гнев.

Гнев – это чувство особенно важное по двум причинам. Во-первых, гнев – это сигнал о том, что определенные потребности не были реализованы. Во-вторых, гнев показывает, что наше мышление не связано непосредственно с нашими потребностями, а повернуто в прямо противоположную от них сторону – к обвинению и осуждению других. Часто мы не осознаем эти мысли. Нам кажется, что наш гнев исходит только из того, что сделали другие, и мы не замечаем той роли, которую осуждающее мышление внесло в наш гнев.

Так, мы говорим себе или человеку, против которого направлен наш гнев: «Меня злит, когда вы играете на инструменте так громко, что я не могу спать!» – не осознавая, что мы считаем человека бесчувственным, грубым или думаем, что этот человек должен был знать, что это разозлит нас.

Рассуждая таким образом, мы осложняем людям, против которых направлен наш гнев, заботу о наших нереализованных потребностях. Для них очень легко интерпретировать наши слова как атаку, и их энергия обычно поворачивается скорее в сторону собственной защиты, чем в сторону понимания и реализации наших потребностей. Если же они меняют свое поведение и делают то, чего мы хотим, чаще всего это происходит из чувства стыда, страха, неловкости или обиды, но не от сердца. В этом случае мы дорого платим за реализацию наших потребностей, так как, если подобные чувства движут действиями, пропадает добрая воля.