С тех пор как он катапультировался, прошло около трех часов. Оценив проделанный за это время дрейф, Шмагин решил, что одолел почти половину расстояния до берега. И надо было продолжать плыть дальше. Только так можно было бороться с холодом. Только это поддерживало веру в спасение. И он опять погреб по ветру.

В аварийном запасе был шоколад, и, хотя во рту он не таял, а был как горькая сухая крошка, Шмагин заставил себя его есть. В который раз он анализировал ситуацию, определял примерный район своего приводнения, расстояние до берега, скорость дрейфа и высчитывал время, через которое до него доберется. Это придавало сил. А затем он рассчитывал примерное расстояние до ближайшего жилья от того места, где выйдет на сушу. Если в этот момент лодку опять опрокидывало и он оказывался в воде, то, вцепившись в борта и отплевываясь, Шмагин твердил: «Врешь, не возьмешь, дойду» и, перевалившись в лодку, продолжал грести.

Через четыре с половиной часа – в третьем часу ночи – он увидел мерцание огней двух маяков. И убедился, что расчет его оказался верным. Еще несколько часов, и его вынесет к берегу. Но в это-то время и подошло спокойное безразличие. Как будто борьба уже закончилась и он был на берегу…

Еще два с половиной часа видел он перед собой эти мигающие и медленно, невероятно медленно приближающиеся огни. Наконец они приблизились настолько, что в прорезавшихся предрассветных сумерках стали различимы силуэты маяков и очертания невысокого, местами обрывистого берега. Но по мере того как приближался берег, нарастал шум прибоя. Белая полоса пенящихся волн протянулась почти на два километра.

Мысленно соотнесясь со штурманской картой, Шмагин припомнил особенности побережья в этом районе и стал обдумывать, как одолеть прибойную полосу. Понимал, что это будет самым трудным, но, возможно, последним препятствием. И настраивал себя, приказывал собраться. В море, в холодной, отнюдь не для купания воде, он уже находился более шести часов.