Легальные марксисты и социал-демократы меньшевики не раз говорили о важной роли и о необходимости учета психологии разных классов и социальных групп. Но поразительным образом их внимание привлекало почти только то в социальной психологии, что свидетельствовало, по их мнению, о недостаточности социально-психологических предпосылок в народе для немедленного революционного переворота. Их теоретические схемы делали их слепыми ко всему прочему. Весьма выразительна в этом отношении полемика Ленина со Струве по вопросу о наличии в России этих “социально-психических условий” для революции. Струве, например, выступал против лозунга вооруженного восстания на том основании, что только массовая пропаганда демократической программы может создать социально-психологические условия для него. Ленин объяснял, что говорить так в момент, когда революция уже началась, значит пятиться назад в интересах либеральной буржуазии. “Точь-в-точь, — пояснял он, — как буржуазные болтуны во Франкфуртском парламенте 1848 года занимались сочинением резолюций, деклараций, решений, „массовой пропагандой" и подготовкой „социально-психических условий" в такое время, когда дело шло об отпоре вооруженной силе правительства, когда движение „привело к необходимости" вооруженной борьбы…”. Меньшевиствующий эсер Пешехонов требовал убрать из “платформы” лозунг замены монархии республикой: “Мы должны считаться с психологическим фактором… Идея монархии слишком прочно засела в народное сознание”, “с этой психологией широких масс необходимо считаться”, “вопрос о республике требует крайней осторожности”. Такого рода психологизм вызывал яростный отпор Ленина. Вместо беспощадной борьбы с монархическим предрассудком Пешехонов, говорил он, “выводит из давности кнута лишь необходимость „крайне осторожного отношения к кнуту”. Задача состоит не в том, пояснял Ленин, чтобы льстить тем или иным классовым инстинктам, стоящим на пути революции, а в том, чтобы, напротив, сейчас же начинать борьбу с этими инстинктами.