Это был тихий религиозный человек. Его голова по цвету и форме напоминала красный орех – пекан. Но, несмотря на свою набожность, он все же торил дорожку к Джону три или четыре дня в неделю, сидел там до полуночи, посасывая пиво, и не произносил ни слова, если к нему не обращались. Молчун Оделл все примечал и запоминал, чтобы принести новости в школу на Плезант-стрит, где работал сторожем. Оделл не вылезал из старого твидового пиджака и поношенных синих штанов.

– Привет, Оделл, – сказал я.

– Ах, это ты, Изи.

– Как дела?

Он подумал немного:

– Хорошо. Дела идут нормально. Правда-правда.

Я засмеялся и похлопал Оделла по плечу. Он был такой тщедушный, что от моего похлопывания чуть не свалился. Оделл был старше почти всех моих приятелей лет на двадцать, если не больше. Наверное, ему было около пятидесяти. Пережил двух жен. Из четверых его детей трое умерли.

– Что-нибудь интересное сегодня видел, Оделл?

– Толстая Вильма Джонсон привела дружка и отплясывала с ним как сумасшедшая. Пол ходуном ходил, когда она подпрыгивала.

– Вильма любит плясать.

– Не знаю, как она ухитряется сохранять свою пышность при таких трудах и забавах.

– Наверное, не жалуется на аппетит.

Оделл развеселился. Я попросил его придержать для меня стул, а сам пошел по кругу, чтобы поздороваться со знакомыми. Я обходил столики, пожимая руки, и спрашивал всех, не встречали ли они здесь белую девушку по имени Делия, Далия или что-то в этом роде. Из предосторожности я не называл ее настоящего имени, чтобы в будущем, если мистер Олбрайт заварит кашу, не вспомнили обо мне. Но никто такую не встречал. Я спросил бы даже Фрэнка Грина, но к тому времени, когда я пробился к стойке, он уже ушел.

Я вернулся на свое место. Оделл сидел за столом и улыбался.

– Пришла Хильда Рэдд, – сообщил он.

– Ну и что?

– Ллойд позволил себе некоторые вольности, и она так долбанула его в толстое брюхо, что он чуть не отдал Богу душу. – Оделл изобразил Ллойда, надув щеки и выкатив глаза.