Прозвенел звонок. Народ повалил обратно. Дядя Антип из соседней деревни постоял в раздумьи и, когда улица обезлюдела, махнул рукой: - А ну их к ляду и с комедью-то... - закинул на загорбок казенный стул и, озираючись на густые сумерки, пошагал, благословясь, домой: - Ужо в воскресенье еще приду. - Внимание, товарищи, внимание! - надсадно швырял в шумливый зал Павел Мохов. По независимым обстоятельствам, товарищи, попадья была высокая, теперь станет маленькой. Поп же, то-есть ее муж, как раз наоборот, сделается очень высокий. Но это не смущайтесь. Это перетрубация в ролях и - больше ничего. Итак, я подаю, товарищи, третий и последний звонок! * * * Занавес отдернули, и зал вытаращил полусонные глаза. Вот выплыла попадья, по одежде точь-в-точь та же, только на коротеньких ножках и пищит, а вслед за нею - высоченный поп, тот же самый - грива, борода, только ряса по колено и ходули-ноги, длинные, в обмотках. В публике смех, возгласы: - Пошто попадье ноги обрубили? - А ну-ка, бабушка, спляши! - Эй, полтора попа!! Изрядно наспиртовавшийся Федотыч едва залез в будку, но суфлировал на удивленье ясно и отчетливо: вся публика, даже та, что в коридоре, имела удовольствие слушать зараз две пьесы - одну из будки, другую от действующих лиц. Жировушка Федотыча - в черепке бараний жир с паклей - чадила ему в самый нос. Действие на сцене как по маслу шло. Буржуя-жениха прогнали, в доме водворился коммунист. Аннушка родила ребенка, который лежит в люльке и плачет. Люльку качает поп (кузнец Филат). Он говорит: - Это ребенок коммунистический, - и поет басом колыбельную:

Баю-баюшки-баю,

Коммунистов признаю... - Достукалась, притащила ребеночка, - злобствует попадья. - А коммунистишку-то твоего опять на войну гонят. - О, горе мне, горе!.. - восклицает Аннушка и подсаживается к люльке, чтобы произнести над ребенком монолог. Она влипла глазами в будку, там чернохвостый огонек дымит, а Федотыч - что за диво - поморщил нос и весь оскалился.