Потом вошел маленький бородатый священник в рясе и скуфье на-бекрень, отец Аннушки. - Поп, поп! - весело зашумели в зале. - Глянь-ка, братцы! Кутью продергивают. Несчастную Аннушку стали пропивать, жених с попом устраивают кутеж, гармошка, пляс, попадья в присядку чешет трепака, подушки с груди переползают на живот. Аннушка плачет. Зрителям любо: ай люли, хлопают в ладони: биц-биц-биц-браво! Аннушка плачет горше. Но вот врывается в кожаной куртке рабочий-коммунист: - Я спасу тебя! - Милый, милый! - бросается ему на шею Аннушка. Жених лезет драться, но коммунист выхватывает револьвер: - Она моя. Смерть буржуям!.. Поп с женихом в страхе ползут под кровать. Занавес. Хлопки. Восторженные крики: биц-биц-биц! * * * Перерыв длился целый час. Стемнело. Зажгли две керосиновые коптилки. Мрак наполовину поседел. У актеров как в сумасшедшем доме: кто плачет, кто смеется, кто зубрит роль. - Глотай сырьем, - лечит Федотыч голос кузнеца. - Видишь, у тебя кадык завалило.

Кузнец яйцо за яйцом вынимает из лукошка, где сложены дары доброхотодателей, целый десяток проглотил, а толку нет. - К чорту! - волнуется Павел Мохов. - Где это ты видел, чтобы так попадья говорила? Банщик какой-то, а не попадья! - Знай глотай... Обмякнет, - хрипит Федотыч. Бритое, жирное лицо его красно и мокро, словно обваренное кипятком. Самогонка в бутылке быстро убывает. Из зала густо выходила публика. Навстречу протискивались новые. Косяки дверей трещали. С треском отрывались пуговицы от рубах, от пиджаков. Иные тащили выше голов приподнятые стулья, чтобы не потерять место. "Налегай, ребята, налегай, жми сок из баб!" Костомятка была в коридорчике. Удалей всех продирался толстобокий попович в очках. Он яростно тыкал локтями и кулаками в животы, в бока, в спины, деликатно приговаривая: "будьте добры" да "будьте добры". Старому Емеле, до ужасу боявшемуся мышей, подсунули в карман дохлого мыша, а как вышли, попросили на понюшку табаку.